Перестройка стала временем значительных трансформаций во многих сферах жизни советского государства. Сложившиеся структуры системы управления претерпевали изменения, предопределившие сдвиги социально-экономической конъюнктуры. Это находило отражение в новой идеологической риторике и практиках потребления. Все эти контексты нашли свое воплощение в сфере распространения видео на территории страны. Государственные институты изменили подход к новой технологии, которая из «подпольной» должна была превратиться в массовую. Освоение видео вызывало целый ряд вопросов о том, какие способы реализации программы массового вовлечения граждан в феномен видео считать легальными, а какие — нет. Статья посвящена постановке проблемы в рамках институционального аспекта развития видео. Основная часть исследования представляет собой обзор акторов, вовлеченных в этот процесс. В работе дифференцируются способы снабжения и распределения организаций «старого» и «нового» типа, проводится граница между государственными и частными инициативами, а также анализируются типы взаимодействия различных по своему характеру социально-экономических агентов. Особое место в тексте отведено вводной проблематизации вопроса о видеопиратстве, которое являлось следствием конфликтов и противоречий между ведомствами, а также вновь образовывавшихся лакун в деле освоения видеотехнологии
В статье впервые подробно рассматриваются взаимоотношения двух вождей русской правой эмиграции — лидера Высшего монархического совета Н. Е. Маркова (Маркова 2-го) и председателя Русского общевоинского союза генерала П. Н. Врангеля. Обращается внимание, что оба деятеля, обладая популярностью в среде военной эмиграции, а также такими личностными чертами, как воля, энергия, сила и твердость характера, несмотря на общность антибольшевистских взглядов, оказались политическими соперниками. Основываясь на разносторонних источниках, часть из которых впервые вводится в научный оборот (материалы эмигрантской периодической печати), в статье реконструируются этапы становления взаимоотношений Маркова и Врангеля, раскрываются причины их противостояния, даются оценки их взглядов на армию и политические вопросы. Отмечается, что среди причин взаимного недоверия и подковерной борьбы между двумя вождями эмиграции были серьезные политические разногласия по вопросу о необходимости провозглашения монархических лозунгов, взаимная неприязнь, стремление каждого из них к лидерству и диктаторские замашки. Важную роль в конфликте между Марковым и Врангелем сыграло и их окружение, а также советские спецслужбы, стремившиеся разобщить эмиграцию. В итоге альянс между Марковым и Врангелем, которого опасались левые силы, так и не состоялся, а их вражда не принесла белой эмиграции ничего, кроме вреда
ПРЕДПОСЫЛКИ ФРАНКОРУССКОГО СБЛИЖЕНИЯ КОНЦА XIX В.: ФИНАНСОВО-ЭКОНОМИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Историографическое освещение южного направления политики Петра I по-прежнему зияет множеством лакун. Эпохальный триумф царя на Балтике заслонил от исследователей его не менее грандиозную, но неудачную попытку решить Черноморский вопрос. До сих пор неясно, какое место в планах Петра занимал Константинополь. Утопическая идея его освобождения из плена «агарян» будоражила многие умы христианского мира с 1453 г., и особые надежды при этом неизменно возлагались на Россию. Но были ли они актуальны для самого царя? Фальшивое «Завещание Петра Великого» приписывает ему планы изгнания турок из Европы и завоевания Константинополя. Подобные ожидания действительно оживились во время русско-турецких войн конца XVII–начала XVIII в., причем не только среди православного населения Османской империи и восточных церковных иерархов, но и в католических и протестантских странах Европы. В начале XVIII в. османские власти не сомневались в намерении Петра I занять трон византийских императоров, в чем Порту с немалым успехом убеждали эмиссары Карла XII. В 1711 г. слухи о претензиях царя на «ориентальное цесарство» ходили даже в некоторых европейских столицах. Анализ источников и историографии позволяет разделить исторические мифы и реальность и определить разницу между целями Петра I и наветами его противников
Статья посвящена исследованию научной проблемы использования старообрядцами в XVII–начале XVIII в. идеи «Третьего Рима». Актуальность темы обусловлена необходимостью углубления знаний о применении концепции Филофея Псковского в новых политических и религиозных реалиях. Новизна подхода к решению научной задачи заключается в обращении не только к анализу авторских сочинений старообрядцев, в которых они излагали вероучение, но и к их сборникам. В качестве характерного примера сборника в статье используется рукопись, составленная в 60-е годы XVII в. иноком Соловецкого монастыря Геронтием. Ее анализ позволил проникнуть в творческую лабораторию автора ярких публицистических произведений, послуживших основой идеологии Соловецкого восстания. Удалось показать не только применение составителем сборника идеи «Третьего Рима», но и процесс формирования представления о ней. Сделан вывод, что составитель сборника явно попытался наполнить новым содержанием формулу Филофея Псковского «Два Рима пали, третий стоит, а четвертому не быти», учитывая изменившийся политический и религиозный контекст. Подробное изложение концепции, осуществленное первыми противниками церковной реформы, позволило следующим поколениям старообрядцев при необходимости уверенно ссылаться на нее без изложения, о чем свидетельствует текст знаменитых «Поморских ответов».
Статья посвящена сравнительному анализу представлений о царстве и священстве (imperium et sacerdotium), запечатленных в двух выдающихся произведениях русской книжности XVI столетия — «Послании на звездочетцев и латин» Филофея Псковского, адресованном дьяку М. Г. Мисюрю Мунехину, и «Слове о нестроениях» Максима Грека. В первом из них излагается идея «Москва — Третий Рим» и роль русского царя как «броздодержателя святых Божиихъ престолъ». При этом вселенская миссия Рима, по мнению Филофея Псковского, основана не на «неразрушимости» царской власти, а на православном учении, которое выражается в верности церковным канонам. «Слово о нестроениях» Максима Грека развивает данную проблематику в ином ключе. Черпая вдохновение в песнях Савонаролы, Максим Грек излагает свое представление о назначении власти и роли церковного авторитета. Его размышления, однако, развиваются не на историческом и богословском уровне, а скорее в моральной и социальной перспективе. В таком контексте функция священника носит не столько сакральный, сколько пророческий характер и подразумевает жесткую критику правителей. Форма диалога, строгая аргументация, но прежде всего неявные ссылки на темы и концепции, присутствующие в современной западной мысли, свидетельствуют о развитии оригинальной рефлексии, ориентированной на обновление восточно-христианской мысли. Несмотря на разные подходы, обоих писателей объединяет не только изобилие библейских цитат, но прежде всего образ вдовы в пустыне, вызывающий в памяти апокалиптический и эсхатологический горизонт
Высказывания Филофея о Руси как «Ромейском царстве» в его знаменитом послании Мисюрю Мунехину (1523 г.) проанализированы в контексте остального текста послания, его списков, редакций и в контексте иных памятников, говорящих об идентичности Московской Руси. Обнаруживается, что, во-первых, для Филофея Русь как «Ромейское царство» есть не государственное, а церковногосударственное образование, в котором государство и Церковь слиты воедино до неразделимости (в логике византийских представлений о симфонии Церкви и государства); это выражение «имперской эсхатологии» (термин Г. Подскальского). Во-вторых, такое понимание Руси как Ромейского царства есть парафраза того же мотива, что и «Святая Русь», «Русь-Израиль», «Русь — царство православных»; за этими выражениями стояло парадоксальное представление о Руси как церквицарстве. В-третьих, такая формула идентичности противоположна формуле «Московская Русь есть natio»; конфессиональное и «национальное» в ней так слиты, что для «национального» не остается места. В-четвертых, в данном случае логика отношений «церковного», «государственного», «религиозного», «светского», «национального» в построении дискурсов идентичности «работает» совсем не так, как в опыте средневекового Запада
Статья посвящена рассмотрению и сравнительному анализу двух ключевых идеологем русской религозно-политической мысли — «византийского наследия» и «Третьего Рима» — в трех темпоральных срезах: Средневековье, XIX столетие и современность. Показано, что отечественная специфика такого общемирового тренда, как «медиевализм», под которым понимается актуализация средневековых нарративов, идей и образов, связана, во-первых, с преобладанием интереса к теме преемственности между Россией и Византией, а во-вторых — отчасти повторяет подобный всплеск общественного интереса к византийскому наследию («византизму») в XIX в. В центре внимания автора статьи — два перекликающихся между собой текста, воплощающих высшие достижения отечественной интеллектуальной традиции Средневековья и XIX столетия, «золотого века русской культуры и мысли»: с одной стороны — сформулированная псковским иноком Филофеем теория «Москва — Третий Рим» (1523), представляющая собой итог многовековой эволюции идеи «византийского наследия», с другой — эссе В. С. Соловьева «Византизм и Россия» (1896), смысловым ядром которого является истолкование теории Филофея. Предметом своеобразного диалога сквозь время между двумя мыслителями является размышление о миссии Третьего Рима как историческом назидании, которое должна извлечь Россия из судьбы Рима и Византии. Одновременно оба эти текста отражают двукратно пройденный отечественной мыслью путь становления историософской традиции как особого пути постижения истории в ее неотделимости от эсхатологии и сотерилогии через парадоксальное сочетание погруженности в нее и одновременно — созерцания истории в метапозиции по отношению к ней
Публикуемая записка представляет собой проект Инструкции киевскому военному, подольскому и волынскому генерал-губернатору Д. Г. Бибикову, занимавшему этот пост в 1837–1852 гг. Документ возник в условиях оппозиции российским властям со стороны населения западных губерний после Ноябрьского восстания 1830–1831 гг., сохранения в различных слоях общества польского влияния. Отсутствие четких и ясных ориентиров в окраинной политике империи в указанный период определяло высокую активность генерал-губернаторов в оценках текущей ситуации, разработке предложений и проектов интеграции края с «коренной Россией», которые адресовались государю и рассматривались по его поручению в Западном комитете. Публикуемая впервые записка, писарская копия которой отложилась в фонде канцелярии Министерства внутренних дел Российского государственного исторического архива (РГИА, ф. 1282), выгодно отличается от большинства подобных проектов. Важной особенностью документа является его необычная форма, поскольку он написан от имени Николая I, но был подготовлен и подписан самим Д. Г. Бибиковым. Содержание записки позволяет заключить, что представленные в ней анализ и оценки конкретных решений власти отличались от политической практики имперского центра
Современная теория memory studies все больше обращается к проблеме транслокальности, свидетельствующей о сложных процессах производства, циркуляции и потребления памяти за пределами «национального», «культурного» или «локального» ящичного мышления. Как показывает автор на примере культурной памяти о Великой Отечественной войне и блокаде Ленинграда в позднесоветскую эпоху 1960–1980-х гг., значимая память о блокаде необязательно создавалась там, где происходило это событие, а ее акторы отнюдь не мыслили ее как «локальный» феномен; блокада активно сравнивалась с другими событиями войны, а трагедия ее последствий происходила далеко за пределами города. Основываясь на архивных источниках (ЦГАЛИ, РГАЛИ, ЦГАИПД, архив «Мосфильма»), партийной историографии, идеологических текстах, литературе, кино и других посредниках памяти, автор обосновывает несколько подходов того, как можно изучать «большой радиус» памяти о блокаде — транслокальное измерение памяти о войне в «долгие семидесятые», выраженное во множественной транслокальности а) памяти об эвакуации, б) культурного производства, репрезентации и восприятия, а также в) «международной» памяти одной из самых масштабных катастроф XX в
В статье исследуются стратегии работы с памятью о блокаде Ленинграда, которые Д. А. Гранин и А. М. Адамович использовали при написании «Блокадной книги». Для обозначения новизны подхода писателей вводятся понятия «утопической» и «гетеротопической» памяти: первая свойственна официальному дискурсу о блокаде, стремившемуся к генерализации и глорификации, и отдельным художественным произведениям 1960–1970-х гг. Авторы «Блокадной книги», напротив, избрали, как это демонстрируется в статье, стратегию показа блокадного прошлого через частные истории и свидетельства, которые писатели собирали самостоятельно. Работая в жанре «репортажа с места исторических событий», они стремились показать блокаду Ленинграда «на малом радиуса».
В статье рассматривается проблема мнемонической активации традиционно «молчаливых» в поле отечественной исторической памяти социальных групп: нестоличных местных сообществ и иммигрантов. Методологической базой анализа является конструктивизм, т. к. именно через его теоретический ракурс можно объяснить динамику складывания исторических образов и социальных статусов различных групп населения. Исследуется специфика краеведения в отечественной интеллектуальной среде. Доказывается, что понимание краеведения в качестве непрофессиональной, любительской истории находится в рамках (нео)колониальной парадигмы. Вырабатывается определение феномена краеведения как, с одной стороны, междисциплинарной науки, чей методологический и методический аппарат сокрыт в составляющих ее дисциплинах, а с другой — особого способа осмысления окружающего мира, причем взаимодействие краеведения-науки и краеведения-мировоззрения находится не столько в плоскости отношений профессионал/непрофессионал, сколько в перспективах развития в России гражданского общества. Предлагается использование возможностей краеведения при мнемонической адаптации и интеграции иммигрантов в новой для них культурной среде. Доказывается, что образы местной истории для иммигрантов более понятны и актуальны, в отличие от официальных метанарративов стран «исхода» и «прибытия». Взаимодействие двух «молчавших» ранее мнемонических акторов объективно будет способствовать развитию институтов гражданского общества